Интернет-зависимость и зависимость от гаджетов: что на самом деле показывают исследования

Человек открывает телефон, чтобы посмотреть одно сообщение, и обнаруживает себя сорок минут спустя в ленте, которую не собирался листать. Обещает себе «только не перед сном» — и повторяет это на следующий вечер. Слово, которое приходит в голову первым, — «зависимость».

Русскоязычные и украинские сайты подхватывают его без колебаний: в выдаче по запросу «интернет-зависимость» первые же результаты называют состояние болезнью и предлагают лечение. Сложность в том, что с точки зрения международных классификаций такой болезни не существует — и это не формальность, а факт, который меняет всю дальнейшую логику действий.

Здесь разобрано, что признано диагнозом, а что нет; почему оценки распространённости расходятся в разы; насколько велики реальные эффекты экранного времени по данным исследований на сотнях тысяч подростков; и какие практические меры имеют доказательную поддержку, а какие остаются догадкой.

Есть ли такой диагноз

Нет. В Международной классификации болезней 11-го пересмотра среди расстройств вследствие вызывающего зависимость поведения названы лишь два: расстройство вследствие азартных игр и расстройство вследствие видеоигр (код 6C51). Никакой «интернет-зависимости», «зависимости от соцсетей» или «зависимости от смартфона» там нет.

Американское руководство DSM-5 упоминает игровое расстройство в интернете отдельно — но в третьем разделе, куда вынесены состояния, требующие дальнейшего изучения. Это прямо означает: доказательств для полноценного диагноза пока недостаточно.

Критерии единственного признанного расстройства стоит знать, потому что их регулярно пересказывают неточно. Всемирная организация здравоохранения требует не «много часов», а сочетания нарушенного контроля над игрой, придания ей приоритета над другими интересами и продолжения вопреки негативным последствиям. И отдельно — выраженное нарушение функционирования в личной, семейной, социальной, образовательной или профессиональной сфере, обычно длящееся не менее двенадцати месяцев. ВОЗ также подчёркивает, что расстройство касается лишь небольшой доли играющих. С этих критериев — а не с подсчёта часов — начинает оценку и психолог при зависимости от гаджетов, когда к нему приходят родители.

Почему это важно практически. Наличие диагноза определяет, существует ли проверенный протокол помощи, можно ли сопоставлять исследования между собой и есть ли у клиники основания продавать «курс лечения». Когда центр предлагает лечить состояние, отсутствующее в классификациях, он продаёт то, чего в описанном виде не существует.

Почему оценки распространённости расходятся в разы

Крупнейший систематический обзор с метаанализом собрал 53 исследования, 226 247 участников из 17 стран. Мировая распространённость игрового расстройства составила 3,05%, а с учётом только работ со строгим формированием выборки — 1,96%.

Но самое интересное в этом анализе другое. Выбор опросника объяснил 77% разброса между исследованиями. То есть три четверти разницы между «у нас 1% зависимых» и «у нас 15%» — это не разница между странами или поколениями, а разница между анкетами, которыми их измеряли.

Отсюда практический вывод. Когда статья сообщает, что «зависимыми являются 8% пользователей», цифра говорит преимущественно об использованном инструменте, а не о людях. Большинство таких анкет строилось по аналогии с зависимостью от веществ — с «толерантностью» и «синдромом отмены». Аналогия удобна, но остаётся метафорой, а не доказанным механизмом.

Когда чрезмерное пользование действительно становится проблемой

Раз часы — плохой измеритель, нужны другие ориентиры. Рабочих признаков три, и все они касаются не длительности, а последствий.

• Потеря контроля — попытки сократить регулярно проваливаются, хотя решение принято всерьёз.
• Вытеснение — из жизни исчезают сон, учёба, работа, живое общение или физическая активность, причём исчезают системно, а не однократно.
• Продолжение вопреки вреду — человек уже видит последствия, но поведение не меняется.

Четвёртое условие, превращающее привычку в клиническую проблему, — длительность и масштаб нарушения. Эпизод залипания во время сессии или в первый месяц после переезда — это реакция на обстоятельства, а не расстройство.

Проверка, которую можно сделать самостоятельно, звучит не «сколько часов я в телефоне», а «что именно из моей жизни телефон вытеснил за последние полгода». Если ответ — ничего существенного, это вопрос привычки. Если из списка исчезли сон, учёба или отношения, есть повод действовать. Когда речь о ребёнке или подростке и родители не справляются сами, с этим работает детский или подростковый психолог.

Насколько велик вред по данным больших исследований

Здесь результаты оказались неожиданными и для самих исследователей. Оксфордская группа применила анализ кривой спецификаций — метод, перебирающий тысячи возможных способов обработать одни и те же данные, чтобы исследователь не мог случайно выбрать самый выгодный, — к трём крупным наборам данных общим объёмом 355 358 подростков.

Связь между пользованием цифровыми технологиями и благополучием оказалась отрицательной, но объясняла максимум 0,4% разброса в благополучии. Авторы прямо отметили: эффекты слишком малы, чтобы оправдывать изменение политик.

Вторая работа той же школы проверила «гипотезу Златовласки» на 120 115 английских подростках. Зависимость оказалась не прямой, а квадратичной: умеренное пользование не только не вредило, но местами сопровождалось лучшим самочувствием, чем полный отказ. Ухудшение начиналось на высоких значениях.

Третья проверила, растёт ли вред с годами, — и подтверждений не нашла. За десятилетие связь технологий с депрессией даже ослабла, хотя связь соцсетей с эмоциональными трудностями несколько усилилась; в пяти других сопоставлениях изменений не было. Ещё одно исследование на 467 молодых взрослых показало, что время в соцсетях не предсказывало ухудшения психического здоровья; предсказывало его другое поведение — публикация тревожных намёков без объяснений ради внимания.

Здесь нужна честная граница. Все эти работы корреляционные и описывают среднее по большим группам. Малый средний эффект не означает, что конкретному человеку с реальными трудностями не нужна помощь, — он означает лишь, что экранное время само по себе плохой предиктор.

Что работает вместо понятия «зависимость»

Если метафора вещества не объясняет данных, нужно другое объяснение. Наиболее влиятельная альтернатива — компенсаторная модель пользования интернетом, предложенная в 2014 году как методологическая критика всей области. Её суть проста: чрезмерное пользование чаще оказывается способом справиться с чем-то другим, чем самостоятельным расстройством.

Исследование на 445 студентах показало именно такой механизм: одиночество было связано с патологическим пользованием не напрямую, а через социально-компенсаторные мотивы — то есть через стремление получить в сети то общение, которого не хватает вне её.

Это меняет главный вопрос. Вместо «как бросить телефон» уместнее спросить: что именно телефон делает для меня в ту минуту, когда я к нему тянусь, — глушит тревогу, заполняет пустой вечер, откладывает трудный разговор. Если фоном идёт одиночество, ориентир даёт тест на одиночество по шкале UCLA. Убирать способ справляться, ничем его не заменив, обычно не срабатывает: человек возвращается к нему через несколько дней.

Тревожное листание новостей: случай, важный для Украины

Отдельная разновидность чрезмерного пользования — многочасовое листание плохих новостей. Для украинской аудитории это едва ли не самый распространённый сценарий, и слово «зависимость» описывает его плохо: человек не ищет удовольствия, он пытается уменьшить неопределённость.

Механизм хорошо виден по исследованию, в котором участники 30 дней подряд ежедневно отчитывались о своём состоянии и о потреблении новостей во время пандемии. Ежедневное пользование соцсетями было связано с ростом симптомов депрессии и посттравматического стресса, причём сильнее — у людей с более тяжёлым травматическим опытом в прошлом. При этом те, у кого исходный уровень симптомов был выше, потребляли больше соцсетей: связь работает в обе стороны и подпитывает сама себя.

Самая важная деталь в другом: для традиционных медиа этих связей не обнаружили. Разницу создаёт не сама информация, а формат. У выпуска новостей есть начало и конец, у ленты нет ни того, ни другого — и к фактам она добавляет эмоциональные реакции сотен незнакомых людей.

Практические ориентиры отсюда такие: отвести новостям определённые промежутки времени вместо постоянной проверки; предпочитать источники с завершённым форматом; не читать новости в постели; а тем, у кого за плечами травматический опыт, ставить более строгие границы — это не слабость, а учёт собственной уязвимости.

Честная граница: специфических данных именно по украинской аудитории военного времени пока мало, поэтому переносить выводы стоит осторожно. Но направление связи описано в сопоставимых обстоятельствах, и оно согласуется с компенсаторной моделью.

Сон — та часть, где доказательства действительно сильны

Есть участок, где данные однозначны. Систематический обзор с метаанализом на 125 198 детей (средний возраст 14,5 года) показал устойчивую связь пользования гаджетом перед сном с недостаточной продолжительностью сна (отношение шансов 2,17), плохим качеством сна (1,46) и избыточной дневной сонливостью (2,72).

Но главная находка иная. Дети, у которых был доступ к устройству ночью, но которые им не пользовались, тоже спали хуже: недостаточная продолжительность сна — 1,79, плохое качество — 1,53, дневная сонливость — 2,27.

Это переводит совет из разряда пожеланий в разряд конкретного действия. Работает не «меньше листать вечером», а физическое отсутствие устройства в спальне. Телефон, лежащий рядом выключенным, всё равно удерживает часть внимания в режиме ожидания.

Дети и подростки: рекомендации ВОЗ и украинская Концепция

Для самых младших границы заданы прямо. В рекомендациях ВОЗ по физической активности, малоподвижному поведению и сну для детей до пяти лет сидячее экранное время детям до года не рекомендовано вовсе; для двухлетних — не более часа; для трёх- и четырёхлетних — так же не более часа, причём меньше означает лучше.

В Украине тему закрепили на государственном уровне. Распоряжением Кабинета Министров от 2 мая 2025 года № 432-р одобрена Концепция цифровой гигиены детей дошкольного возраста. Документ определяет цифровую гигиену как совокупность правил, знаний и навыков безопасного, рационального и ответственного пользования цифровыми технологиями и перечисляет шесть групп рисков — от зрения и осанки до вытеснения живого общения со сверстниками.

Полезное уточнение даёт исследование на 1378 дошкольниках в рамках национального опроса. Критериям проблемного пользования смартфоном соответствовали 17% детей; шансы росли при пользовании более двух часов в день. Но росли они прежде всего тогда, когда ребёнок смотрел видео ради развлечения, — тогда как использование смартфона для обучения или игр такого эффекта не давало.

Значит, для ребёнка важна не только длительность, но и тип деятельности за экраном. Час интерактивной игры и час автоматического видеопотока не стоит считать одинаково.

Какие практические меры подтверждены

Самая качественная проверка на сегодня — рандомизированное исследование 2025 года, в котором 111 студентов три недели удерживали экранное время в пределах двух часов в день. По сравнению с контрольной группой улучшились самочувствие, выраженность депрессивных симптомов и качество сна. Размер эффектов — малый и средний, не драматический. Похожий результат ранее дала неделя полного перерыва в соцсетях.

Отсюда следует более точная рекомендация, чем привычный совет о «детоксе». Проверяли не разовую очистку на выходных, а устойчивое ограничение на протяжении недель. Однократный отказ на два дня с возвратом к прежнему объёму — не то, что показало пользу.

Что имеет смысл делать:

• убрать устройство из спальни физически, а не полагаться на силу воли;
• ставить границу в часах на неделю, а не обещать себе «поменьше»;
• заменять, а не просто вычитать: вечер, из которого убрали ленту и не положили туда ничего, к ленте и вернётся;
• отключить уведомления приложений, не связанных с людьми;
• отследить два-три собственных триггера — скуку, тревогу перед сложной задачей, одиночество вечером — и работать именно с ними.

О чём стоит говорить честно: серый экран, счётчики времени и приложения-блокировщики в таком же формате не проверялись. Они могут помогать как удобные опоры, но выдавать их за доказательный метод оснований нет.

Четыре распространённых заблуждения

Аналогия с веществами. Она была рабочей гипотезой, а не выводом. Из поведенческих зависимостей классификации признали только азартные игры и видеоигры. Если же ваша история — об игре на деньги, а не о видеоиграх или ленте, для неё есть отдельный скрининг: тест на лудоманию (PGSI) — 9 вопросов о ставках и казино за последние 12 месяцев, ориентир, а не диагноз.

Линейный вред. Данные на 120 тысячах подростков описывают кривую, а не прямую: умеренное пользование само по себе вредным не было.

Уникально пострадавшее поколение. Проверка на трёх национальных выборках не обнаружила роста связей между технологиями и психическим здоровьем за десятилетие.

Спасение в полном отказе. Исследовали устойчивое ограничение, а не радикальный разрыв. К тому же, если пользование выполняет компенсаторную функцию, резкое устранение без замены вернёт всё назад.

Когда стоит обратиться к специалисту

Разумно обратиться, если самостоятельные попытки сократить регулярно проваливаются на протяжении нескольких месяцев; если пострадали сон, учёба или работа; если попытка ограничить вызывает выраженную тревогу либо раздражительность; если за экраном скрывается состояние, которое человек не хочет замечать, — тревога, сниженное настроение, одиночество после переезда или утраты.

Для ребёнка дополнительные ориентиры — исчезновение других интересов, конфликты вокруг устройства как главная тема в семье, ухудшение сна и успеваемости. Начинать стоит с психолога: психиатрическая помощь нужна тогда, когда речь именно об игровом расстройстве с нарушением функционирования или о сопутствующем состоянии вроде депрессии либо тревожного расстройства.

Источники

• Всемирная организация здравоохранения. Расстройство вследствие видеоигр: вопросы и ответы. · Материалы ВОЗ
• Carter B. и др., 2016. DOI: 10.1001/jamapediatrics.2016.2341 · PMID: 27802500 · Полный текст — метаанализ связи устройства у кровати со сном детей.
• Кабинет Министров Украины. Распоряжение от 2 мая 2025 г. № 432-р о Концепции цифровой гигиены детей дошкольного возраста. · Текст документа
• Park J. H., Park M., 2021. DOI: 10.1371/journal.pone.0244276 · PMID: 33647038 · Полный текст — проблемное пользование смартфоном у дошкольников.
• Orben A., Przybylski A. K., 2019. DOI: 10.1038/s41562-018-0506-1 · PMID: 30944443 — анализ кривой спецификаций на трёх больших выборках подростков.
• Przybylski A. K., Weinstein N., 2017. DOI: 10.1177/0956797616678438 · PMID: 28085574 — проверка «гипотезы Златовласки».
• Vuorre M., Orben A., Przybylski A. K., 2021. DOI: 10.1177/2167702621994549 · PMID: 37082461 · PMC: PMC7614449 — изменения связей за десятилетие.
• Stevens M. W., Dorstyn D., Delfabbro P. H., King D. L., 2021. DOI: 10.1177/0004867420962851 · PMID: 33028074 — мировая распространённость игрового расстройства.
• Berryman C., Ferguson C. J., Negy C., 2018. DOI: 10.1007/s11126-017-9535-6 · PMID: 29090428 — соцсети и психическое здоровье молодых взрослых.
• Price M., Legrand A. C., Brier Z. M. F. и др., 2022. DOI: 10.1037/tra0001202 · PMID: 35157484 · PMC: PMC10074257 — ежедневные замеры потребления новостей и состояния.
• Kardefelt-Winther D., 2014. DOI: 10.1016/j.chb.2013.10.059 — компенсаторная модель пользования интернетом.
• Reissmann A., Lange K. W., 2021. DOI: 10.1007/s12144-021-02455-3 · PMID: 34803337 · PMC: PMC8589454 — роль одиночества.
• Pieh C., Humer E., Hoenigl A. и др., 2025. DOI: 10.1186/s12916-025-03944-z · PMID: 39985031 · PMC: PMC11846175 — рандомизированное исследование сокращения экранного времени.
• Lambert J., Barnstable G., Minter E. и др., 2022. DOI: 10.1089/cyber.2021.0324 · PMID: 35512731 — неделя перерыва в соцсетях.
• Всемирная организация здравоохранения. Рекомендации по физической активности, малоподвижному поведению и сну для детей до пяти лет. Женева, 2019.