Раздвоение личности (диссоциативное расстройство идентичности): что это на самом деле, признаки, причины и лечение

Она находит в шкафу вещи, которых не покупала. Коллеги пересказывают разговор, который она не помнит, хотя сама в нём участвовала. Из дня иногда выпадают часы, и единственная подсказка о том, что происходило, это чужой почерк в собственном блокноте. В кино такой сюжет подают как историю о «нескольких людях в одном теле». В кабинете психиатра он называется иначе и выглядит куда тише.

«Раздвоение личности» это бытовое название, которым медицина не пользуется уже больше тридцати лет. Но именно по этим словам люди ищут ответы, поэтому мы начинаем с них. Дальше мы постепенно перейдём к точному термину, разберём, откуда берётся расстройство, как оно проявляется, чем отличается от шизофрении и пограничного расстройства, можно ли его изобразить и что с ним делают в терапии.

Вокруг этой темы больше мифов, чем вокруг любого другого психиатрического диагноза, поэтому мы опираемся только на исследования: эпидемиологические выборки, нейровизуализацию, сравнение пациентов с симулянтами, многолетние наблюдения за терапией. Там, где наука спорит сама с собой, мы показываем обе позиции.

Что такое раздвоение личности и почему врачи говорят «диссоциативное расстройство идентичности»

Начнём с названия, потому что в нём половина путаницы. До 1994 года диагноз в классификациях назывался «расстройство множественной личности», и именно оттуда пошёл образ «нескольких людей в одном теле». В четвёртом издании американского диагностического руководства DSM его переименовали в диссоциативное расстройство идентичности (в англоязычной литературе dissociative identity disorder, DID). Перемена не косметическая: новое название подчёркивает, что речь не о нескольких полноценных личностях, а об одной, которая не смогла собраться в целостное «я» и поэтому существует как набор разъединённых состояний.

Слово «диссоциативное» отсылает к диссоциации, механизму, при котором психика отделяет часть опыта от остального: воспоминания от чувств, тело от эмоций, события от ощущения, что они случились именно со мной. В лёгкой форме это знакомо каждому, кто «выпадал» на скучной лекции или не помнил, как доехал домой. Обо всём спектре этого явления, от нормы до расстройств, мы подробно писали в статье о диссоциации. ДРИ это его самая тяжёлая форма, когда разъединяется уже само ощущение «я».

В Международной классификации болезней одиннадцатого пересмотра расстройство имеет код 6B64, а отдельным кодом 6B65 выделена частичная форма, при которой одно состояние идентичности доминирует, а остальные лишь вторгаются в его жизнь, не перехватывая управление полностью. Диагностические критерии описывают ядро расстройства через два признака: наличие двух или более обособленных состояний личности и повторяющиеся провалы памяти, которые не объяснить обычной забывчивостью. Именно сочетание этих двух признаков, а не «перемены настроения» или «разное поведение с разными людьми», отличает диагноз от обычной многогранности здорового человека.

Признаки и симптомы ДРИ: как это выглядит изнутри и со стороны

Главная ошибка воображения состоит в ожидании театральных переключений, когда человек вдруг заговорит другим голосом и назовётся другим именем. В реальности смены состояний по большей части незаметны для окружающих и часто незаметны для самого человека. Он может годами считать себя просто рассеянным, странным, «не таким, как все», прежде чем кто-то назовёт вещи своими именами.

Изнутри расстройство чаще всего описывают так:

• провалы во времени: проходят часы или дни, о которых нет воспоминаний, хотя по свидетельствам других человек был активен и вёл себя привычно;
• следы чужой деятельности: незнакомые вещи дома, записи чужим почерком, сообщения, которых вы не писали, покупки, которых не делали;
• ощущение, что внутри есть «кто-то ещё», кто думает, комментирует, спорит или берёт на себя трудные ситуации;
• люди здороваются с вами как со знакомым, а вы их не узнаёте, или называют вас другим именем;
• навыки и вкусы, которые появляются и исчезают: вы вдруг ловко делаете то, чему якобы никогда не учились, или теряете привычное умение;
• эпизоды отчуждения от себя, когда собственное тело, голос или отражение кажутся чужими;
• сильная фрагментарность биографии: большие куски детства не вспоминаются вообще.

Последний пункт про отчуждение стоит раскрыть отдельно, потому что оно нередко возникает и само по себе, без расстройства идентичности. Состояние, когда мир кажется ненастоящим, а собственное «я» наблюдается будто со стороны, называют деперсонализацией и дереализацией; о них, их причинах и отличии от психоза у нас есть отдельная статья о дереализации. При ДРИ эти ощущения тоже присутствуют, но к ним добавляются провалы памяти и смены состояния, которых при чистой деперсонализации нет.

Со стороны близкие замечают другое: человек «разный» в разные дни, противоречит сам себе в планах и обещаниях, не помнит ссор или, наоборот, обещаний помириться, реагирует на мелочи как на угрозу, иногда говорит по-детски или с интонациями, которые ему не свойственны. Почти всегда рядом идут депрессия, тревога, нарушения сна и самоповреждение. В австралийском опросе 55 пациентов с диссоциативными расстройствами депрессия была у 96%, самоповреждение у 68%, попытки самоубийства у 69%. Именно эти сопутствующие состояния обычно и приводят человека к врачу, тогда как сама диссоциация годами остаётся незамеченной. Разобраться, стоит ли за провалами памяти и сменами состояния диссоциативное расстройство, а не эпилепсия, последствия травмы головы или употребление веществ, может только психиатр на очном или видеоприёме.

Насколько распространено расстройство: цифры вместо впечатлений

Долгое время ДРИ считали экзотикой, которую видят разве что в кино и в нескольких клиниках США. Эпидемиологические данные эту картину не подтверждают. В общинной выборке из 658 взрослых американцев, которых интервьюировали клиницисты, критериям расстройства за последний год соответствовали 1,5% участников. В репрезентативном опросе 628 женщин в турецком городе ДРИ диагностировали у 1,1%, а какое-либо диссоциативное расстройство на протяжении жизни у 18,3%, причём психиатрическую помощь когда-либо получали лишь 28,7% из них. Канадское исследование общей популяции Виннипега дало близкую цифру: примерно 1% взрослых.

В клинических выборках доля выше. Среди пациентов городской амбулаторной психиатрической клиники в Нью-Йорке, прошедших структурированное интервью, диссоциативное расстройство было у 29%, а ДРИ у 6%. Ключевая деталь того исследования: лишь четверым из 24 человек, у которых выявили диссоциативное расстройство, этот диагноз ставили раньше, хотя они годами лечились в той же клинике. Метаанализ 98 исследований почти на 32 тысячах студентов показал 11,4% диссоциативных расстройств в целом. То есть речь не о редкой болезни, а о редко распознаваемой.

Это подтверждают и цифры о пути к диагнозу. По данным, собранным для нейровизуализационного исследования британских и нидерландских учёных, человек с ДРИ до правильного диагноза получал в среднем четыре других и проводил в системе психиатрической помощи около семи лет, в отдельных случаях до двенадцати. В австралийском опросе 76% пациентов сообщили о задержке диагноза, у четверти она превысила десять лет, а 80% сталкивались со скептическим или враждебным отношением клиницистов. Из 250 опрошенных там же специалистов лишь 55% считали диссоциативные расстройства безусловно валидными диагнозами, а 42% никогда не работали ни с одним таким случаем.

Причины: почему психика ребёнка «разделяется»

Почти всё, что известно о происхождении ДРИ, сводится к одному слову: травма, причём не разовая, а длительная и ранняя. Ещё в 1986 году обзор ста случаев расстройства множественной личности, собранных американскими клиницистами, показал общее ядро: депрессивные и диссоциативные симптомы плюс история значительного детского травмирования, прежде всего насилия. Более поздние исследования дополнили картину: тяжёлая эмоциональная заброшенность, нарушенная привязанность, систематическое нарушение границ ребёнка. В нью-йоркской амбулаторной выборке пациенты с диссоциативными расстройствами сообщали о физическом насилии в детстве в 71% случаев против 27% у остальных, а о сексуальном в 74% против 29%.

Почему именно детство? Потому что личность не дана от рождения, она собирается. Маленький ребёнок в разных состояниях действительно немного разный: сонный, разъярённый, игривый, напуганный; здоровое взросление постепенно сшивает эти состояния в одно «я» с единой памятью и биографией. Для этого нужен безопасный взрослый, который помогает ребёнку пережить сильные чувства и возвращает ему ощущение целостности. Когда же взрослый сам является источником ужаса, ребёнок попадает в неразрешимую ситуацию: убежать невозможно, сопротивляться невозможно, и психика делает единственное, что может, отделяет невыносимый опыт от остальной жизни. О том, как травма в целом меняет психику и почему её последствия не проходят сами, мы писали в материале о психотравме.

Теория структурной диссоциации личности описывает последствия так: одна часть психики продолжает жить «нормальной» жизнью, ходит в школу, общается, учится, а другие части держат на себе травматические воспоминания, страх, гнев, боль. В здоровой психике такое разделение временное и сглаживается, когда опасность проходит. Если же травма повторяется годами, части не интегрируются, обрастают собственной памятью, возрастом, манерой и начинают действовать как отдельные состояния идентичности. Обзор 2017 года от международной группы исследователей называет ДРИ хроническим посттравматическим расстройством, в котором центральными этиологическими факторами являются насилие, эмоциональная заброшенность и нарушенная привязанность в детстве.

Не каждый ребёнок, переживший насилие, разовьёт ДРИ, и не каждый пациент с ДРИ помнит травму. Исследователи говорят о дополнительных условиях: высокая природная способность к диссоциации, отсутствие хотя бы одного безопасного взрослого, раннее начало травмирования, когда интеграция «я» ещё не произошла. Многие из тех, кто во взрослом возрасте обращается за помощью с «непонятными» симптомами, только в терапии обнаруживают, что корни лежат в ранних годах; именно с этим работает направление детские травмы у взрослых.

Что показывают снимки мозга

Главный вопрос, который десятилетиями задавали скептики, звучал так: если состояния идентичности настоящие, а не сыгранные, это должно быть видно в теле и мозге. Ответ на него дали нейровизуализационные исследования, значительная часть которых выполнена одной нидерландской группой, поэтому их выборки невелики, зато дизайн жёсткий: пациентов сравнивают не только со здоровыми, но и с людьми, которых научили имитировать расстройство.

В исследовании 2006 года одиннадцати пациентам с ДРИ в позитронно-эмиссионном томографе зачитывали нейтральный и травматический сценарий в двух разных состояниях: «нейтральном», которое ведёт повседневную жизнь, и «травматическом», у которого есть доступ к болезненным воспоминаниям. Те же слова о травме вызывали разные субъективные ощущения, разные реакции сердца и давления и разные паттерны кровотока в мозге в зависимости от того, в каком состоянии находился человек. В 2014 году та же группа с помощью МРТ-перфузии показала, что и в покое «нормальная» и «эмоциональная» части имеют разный рисунок мозговой активности, а актёры, которых просили сыграть эти состояния, активировали другие зоны, связанные с воображением и сопереживанием, то есть симуляция выглядела иначе.

Есть и структурные отличия. У 17 пациентов с ДРИ гиппокамп, область, критичная для памяти, был меньше по объёму на 10–11% по сравнению со здоровыми людьми, а степень уменьшения коррелировала с тяжестью детской травмы и диссоциативных симптомов. В более широкой выборке из 32 пациенток с ДРИ обнаружили более тонкую кору в островке, передней поясной и теменной областях, и эти отклонения были связаны с травмированием в возрасте от рождения до трёх лет. Наконец, в 2019 году алгоритм машинного обучения, натренированный на снимках 75 человек, отличал мозг людей с ДРИ от мозга здоровых с чувствительностью 72% и специфичностью 74%.

Ни один из этих результатов не является «анализом на ДРИ», и авторы подчёркивают это сами. Выборки малы, почти все участники женщины, а уменьшение гиппокампа встречается и при ПТСР без диссоциации. Но вместе эти работы закрывают вопрос, существует ли расстройство как биологическая реальность. Редакционная статья в британском психиатрическом журнале 2021 года формулирует консенсус так: нейробиологические данные подтверждают клинические наблюдения, что ДРИ является тяжёлой формой посттравматического стрессового расстройства.

Раздвоение личности, шизофрения и пограничное расстройство: в чём разница

Бытовой язык десятилетиями путал два совсем разных состояния. «Шизофрения» буквально означает «расщеплённый разум», но расщепляется там не личность на несколько, а слаженность психических процессов внутри одного человека: мышления, восприятия, эмоций, воли. При шизофрении центральными являются бред и галлюцинации, при которых человек теряет способность отличать воображаемое от реального. При ДРИ тестирование реальности сохранено: человек знает, что голоса звучат внутри него, а не из телевизора, и сам сомневается в том, что с ним происходит.

Путаницу усиливает то, что при ДРИ тоже бывают «голоса». Но это по преимуществу голоса внутренних частей, они звучат изнутри, часто имеют узнаваемые характеры и комментируют или спорят, тогда как при шизофрении голоса чаще воспринимаются как внешние и чужие. Обзор 2008 года о дифференциальной диагностике показал, что психотические симптомы при ДРИ встречаются чаще, чем считалось, а у обоих расстройств есть травматические предпосылки, поэтому спутать их легко, а цена ошибки высока: антипсихотики не лечат диссоциацию, а годы на неверном диагнозе теряются.

Второе частое смешение касается пограничного расстройства личности. Оба состояния связаны с детской травмой, оба дают нестабильную самооценку, импульсивность, самоповреждение и диссоциативные эпизоды, и они часто сосуществуют. Но при пограничном расстройстве идентичность нестабильна, а не разделена: человек колеблется в том, кто он, но не имеет обособленных состояний с собственной памятью и провалов во времени. Эмпирический обзор шести мифов о ДРИ отдельно разбирает убеждение, будто это «то же пограничное расстройство под другим названием», и показывает, что данные его не поддерживают: структурированные интервью надёжно различают эти диагнозы, даже когда они сочетаются у одного человека.

Можно ли изобразить ДРИ: спор о травме и фантазии

Это единственный психиатрический диагноз, вокруг которого до сих пор идёт открытая научная полемика, и честная статья не может её обойти. Так называемая модель фантазии утверждает: диссоциативные симптомы возникают не из травмы, а из склонности к фантазированию, высокой внушаемости и культурных ожиданий, а ДРИ в значительной мере порождено самой терапией и популярными книгами и фильмами. Сторонники этой позиции в 2014 году напомнили, что корреляция травмы и диссоциации не доказывает причинности, что воспоминания о насилии во многих исследованиях не подтверждены документально и что людям с диссоциацией свойственна повышенная частота ложных воспоминаний.

Модель травмы отвечает данными. Анализ 2012 года проверил восемь противоречащих друг другу предсказаний обеих моделей на всём массиве исследований: связь травмы с диссоциацией оказалась стабильной и сохранялась даже при объективно задокументированной травме, а связи диссоциации с внушаемостью надёжно не нашли. В 2016 году нидерландская группа напрямую сравнила 17 пациентов с подтверждённым ДРИ, 16 здоровых людей, обученных его имитировать, 16 пациентов с ПТСР и 16 здоровых контролей: группа с ДРИ не была более склонна к фантазированию или внушению и не продуцировала больше ложных воспоминаний, зато имела самые высокие показатели травмы. Метаанализ на 32 тысячах студентов добавил, что частота диссоциативных расстройств не снижалась с 1990-х и не была выше в Северной Америке, где их якобы «выдумывали», а выше оказалась в менее безопасных странах.

Вместе с тем критики правы в другом. Обзор публикаций за 2000–2010 годы насчитал лишь 1171 новый задокументированный случай за десятилетие, большинство из них из небольшого числа стран и клиник, а задокументированных случаев, возникших бы вне лечения, почти не было. Это не значит, что расстройство выдумано, но значит, что поле исследований узкое. И, что важно для читателя, ложноположительные диагнозы действительно существуют. Польское исследование 2021 года описало шесть женщин, у которых прежний диагноз ДРИ после тщательного структурированного интервью не подтвердился: они искренне идентифицировались с диагнозом, знание о расстройстве влияло на то, как они описывали симптомы, а попытка снять диагноз вызывала разочарование и гнев. Вывод обоих лагерей здесь совпадает: диагноз должен ставить обученный специалист, а не тест в интернете, сообщество в соцсетях или собственное ощущение.

Как ставят диагноз и почему на это уходят годы

Одного анализа или сканирования, которое показало бы ДРИ, не существует, и никакой онлайн-тест его не заменит. Диагноз клинический: он опирается на подробный анамнез, наблюдение и структурированное интервью. В исследованиях золотым стандартом считают специальные клинические интервью для диссоциативных расстройств, которые по очереди проверяют амнезию, деперсонализацию, дереализацию, спутанность идентичности и её изменения. Для предварительного отсева используют опросники диссоциативных переживаний, но высокий балл в них лишь повод для более глубокого разговора, а не диагноз.

Прежде чем говорить о диссоциативном расстройстве, врач исключает другие причины провалов памяти и смен состояния: височную эпилепсию, последствия черепно-мозговой травмы, влияние алкоголя и веществ, биполярное расстройство, психоз, а также культурно и религиозно обусловленные состояния, которые в определённых сообществах являются нормой и не требуют лечения. Часто полезным оказывается разговор с близкими, потому что именно они замечают то, чего сам человек не помнит.

Почему же на диагноз уходят годы? Из того же австралийского опроса видны сразу два барьера. Во-первых, пациенты приходят не с «раздвоением», а с депрессией, паникой, самоповреждением или расстройством пищевого поведения, и лечат именно их. Во-вторых, часть специалистов в расстройство не верит или никогда его не видела, поэтому о диссоциации не спрашивает вообще. Пациенты же молчат по своим причинам: стыдятся, боятся, что их признают сумасшедшими, или просто не знают, что провалы во времени не являются нормой. Прямые вопросы о потерянном времени и чужих вещах в собственной жизни остаются самым простым и самым недооценённым диагностическим инструментом.

Как лечат ДРИ: три фазы психотерапии

Основной метод лечения это длительная психотерапия. Лекарств, которые убирали бы диссоциацию, не существует; препараты назначают только при сопутствующих состояниях, депрессии, тревоге, нарушениях сна, и они не заменяют психотерапевтической работы. Международные клинические рекомендации по лечению ДРИ у взрослых, действующие с 2011 года, описывают фазный подход, ставший стандартом в травматерапии.

Первая фаза это безопасность и стабилизация. Её цель не добраться до травматических воспоминаний, а наоборот: научить человека оставаться в настоящем, распознавать приближение переключения, уменьшить самоповреждение, наладить сон и распорядок, выстроить внутреннее сотрудничество между состояниями вместо войны. Эта фаза самая долгая и для многих людей самая важная. Вторая фаза, к которой переходят только при достаточной стабильности, это постепенная осторожная работа с травматическими воспоминаниями, чтобы части, которые их держали, могли разделить этот опыт с остальной психикой. Третья фаза интеграция и возвращение к жизни: отношениям, работе, планам. Интеграция не означает «уничтожения» частей; речь о том, чтобы состояния перестали быть разъединёнными и человек имел единую память и единую ответственность за собственную жизнь.

Исследования подтверждают, что это работает, хотя и не быстро. В крупнейшем международном наблюдательном проекте пациенты с диссоциативными расстройствами, получавшие специализированное лечение, через шесть лет имели меньше госпитализаций, меньше повторной виктимизации и более высокий уровень функционирования. Онлайн-образовательная программа для 111 пациентов и их терапевтов уменьшила диссоциативные и посттравматические симптомы и самоповреждение со средними и большими размерами эффекта, причём люди с самой тяжёлой диссоциацией улучшались быстрее всех. В то же время стандартные протоколы для обычного ПТСР, построенные на прямой экспозиции к травме без стабилизационной фазы, у людей с ДРИ дают худший результат и высокий уровень прерывания лечения. Поэтому психотерапия травмы при диссоциативном расстройстве должна учитывать его структуру, а не просто «прорабатывать воспоминание».

Среди конкретных подходов внутри фазной модели используют работу с внутренними частями, элементы когнитивно-поведенческой и схема-терапии, десенсибилизацию движениями глаз после стабилизации, телесно ориентированные техники. Общее у них одно: терапевт обращается ко всей системе частей с уважением и не пытается «изгнать» ни одну из них. Идея внутренней многосоставности здоровой психики лежит, например, в основе терапии внутренних семейных систем, которую при ДРИ применяют в модифицированном виде. У людей с ДРИ часто есть и симптомы комплексного ПТСР, поэтому лечение обычно идёт на обоих уровнях одновременно.

Жизнь с ДРИ: что помогает каждый день и как поддержать близкого человека

Между сессиями большую часть работы делает сам человек, и несколько практик доказанно облегчают жизнь. Первая это техники заземления, которые возвращают в настоящее в момент, когда начинается «выпадение»: назвать пять предметов вокруг, почувствовать опору под ногами, подержать холодный предмет, проговорить вслух дату и место. Вторая дневник или заметки в телефоне, куда записываются планы, договорённости и события дня; он компенсирует провалы памяти и со временем помогает заметить закономерности, после которых происходит переключение. Третья предсказуемый распорядок: сон, еда и нагрузка в одни и те же часы снижают общий уровень стресса, а стресс является главным триггером диссоциации.

Отдельно стоит сказать о безопасности. Диссоциативные расстройства связаны с высоким риском самоповреждения, поэтому план безопасности, составленный вместе с терапевтом, с контактами, конкретными действиями и людьми, которым можно позвонить, не формальность. Если появляются мысли о том, что жить не стоит, это повод обратиться за неотложной помощью сегодня, не дожидаясь следующей сессии.

Близким нужны информация и терпение. Не стоит требовать, чтобы человек «собрался» или «перестал притворяться», и не стоит вести отдельные отношения с каждым состоянием как с отдельным человеком: обе стратегии усиливают разъединение. Помогает другое: спокойно напоминать, что происходило, когда человек не помнит; не наказывать за забытое; не устраивать «разоблачений»; поддерживать лечение и заботиться о собственном ресурсе, потому что близость с человеком в тяжёлом состоянии истощает. Исследования барьеров показывают, что лечение получают лишь от 28 до 48% людей с диссоциативными расстройствами, а среди 276 опрошенных 97% сталкивались хотя бы с одним препятствием: стоимость, нехватка специалистов, недоверие со стороны врачей. Порой именно близкий человек становится тем, кто находит специалиста и помогает дойти до первой встречи. Для тех, кому трудно выходить из дома или кто живёт далеко от больших городов, разумным началом будет онлайн-психотерапия со специалистом, который работает с травмой и диссоциацией.

История диагноза: от Фелиды до «Сивиллы» и кино

Описания «двойной личности» старше психиатрии как науки. В 1876 году французский врач Эжен Азам опубликовал историю пациентки, которую назвал Фелида Икс: два состояния с разным характером и односторонней амнезией между ними. В конце девятнадцатого века Пьер Жане ввёл само понятие диссоциации и показал, что части психики могут действовать отдельно от сознания; о его вкладе в психологию травмы есть статья в нашем словаре о Пьере Жане. В 1906 году американец Мортон Принс издал книгу о диссоциации личности, подробное описание пациентки с несколькими состояниями, которое на десятилетия стало классикой.

Затем тема ушла в массовую культуру. В 1950-х вышла книга «Три лица Евы» о пациентке двух американских психиатров, а в 1973 году бестселлер «Сивилла» о женщине с шестнадцатью «личностями», по которому сняли телефильм. После этих публикаций количество диагнозов в США резко выросло, и в 1980 году расстройство множественной личности официально вошло в третье издание DSM. Более поздние журналистские расследования показали, что история «Сивиллы» в значительной мере была сконструирована в терапии, и именно эта история дала скептикам главный аргумент о внушении, а в 1994 году диагноз переименовали, чтобы уйти от образа «многих людей».

Кино же продолжает жить старым образом. Фильмы вроде «Сплита» показывают человека с ДРИ как опасного, почти сверхъестественного преступника с десятками ярких «альтеров». Исследования такой картины не поддерживают: пациенты с диссоциативными расстройствами прежде всего вредят себе, а не другим, а переключения по большей части незаметны. Вред этого образа конкретен: люди, которые узнают в себе провалы памяти и чужие вещи в шкафу, стесняются сказать об этом даже врачу, потому что боятся оказаться «монстром из фильма». Между тем расстройство, начавшееся как способ ребёнка выжить в невыносимых условиях, при правильной терапии поддаётся лечению, и это главное, что стоит знать о раздвоении личности.

Источники

• Dissociative identity disorder — Словарь Американской психологической ассоциации: словарная статья о диссоциативном расстройстве идентичности и его прежнем названии.
• Reinders A. A. T. S., Veltman D. J. Dissociative identity disorder: out of the shadows at last? The British Journal of Psychiatry, 2021; 219(2):413–414. DOI: 10.1192/bjp.2020.168 · Полный текст
• Brand B. L., Şar V., Stavropoulos P. и др. Separating fact from fiction: an empirical examination of six myths about dissociative identity disorder. Harvard Review of Psychiatry, 2016; 24(4):257–270. DOI: 10.1097/HRP.0000000000000100 · Полный текст
• Schlumpf Y. R., Reinders A. A. T. S., Nijenhuis E. R. S. и др. Dissociative part-dependent resting-state activity in dissociative identity disorder: a controlled fMRI perfusion study. PLoS ONE, 2014; 9(6):e98795. DOI: 10.1371/journal.pone.0098795 · Полный текст
• Johnson J. G., Cohen P., Kasen S., Brook J. S. Dissociative disorders among adults in the community, impaired functioning, and axis I and II comorbidity. Journal of Psychiatric Research, 2006; 40(2):131–140. DOI: 10.1016/j.jpsychires.2005.03.003 · PMID: 16337235.
• Şar V., Akyüz G., Doğan O. Prevalence of dissociative disorders among women in the general population. Psychiatry Research, 2007; 149(1–3):169–176. DOI: 10.1016/j.psychres.2006.01.005 · PMID: 17157389.
• Foote B., Smolin Y., Kaplan M. и др. Prevalence of dissociative disorders in psychiatric outpatients. American Journal of Psychiatry, 2006; 163(4):623–629. DOI: 10.1176/ajp.2006.163.4.623 · PMID: 16585436.
• Leonard D., Brann S., Tiller J. Dissociative disorders: pathways to diagnosis, clinician attitudes and their impact. Australian and New Zealand Journal of Psychiatry, 2005; 39(10):940–946. DOI: 10.1080/j.1440-1614.2005.01700.x · PMID: 16168022.
• Reinders A. A. T. S., Marquand A. F., Schlumpf Y. R. и др. Aiding the diagnosis of dissociative identity disorder: pattern recognition study of brain biomarkers. The British Journal of Psychiatry, 2019; 215(3):536–544. DOI: 10.1192/bjp.2018.255 · PMID: 30523772.
• Chalavi S., Vissia E. M., Giesen M. E. и др. Abnormal hippocampal morphology in dissociative identity disorder and post-traumatic stress disorder correlates with childhood trauma and dissociative symptoms. Human Brain Mapping, 2015; 36(5):1692–1704. DOI: 10.1002/hbm.22730 · PMC: PMC4400262.
• Vissia E. M., Giesen M. E., Chalavi S. и др. Is it trauma- or fantasy-based? Comparing dissociative identity disorder, post-traumatic stress disorder, simulators, and controls. Acta Psychiatrica Scandinavica, 2016; 134(2):111–128. DOI: 10.1111/acps.12590 · PMID: 27225185.
• Dalenberg C. J., Brand B. L., Gleaves D. H. и др. Evaluation of the evidence for the trauma and fantasy models of dissociation. Psychological Bulletin, 2012; 138(3):550–588. DOI: 10.1037/a0027447 · PMID: 22409505.
• Lynn S. J., Lilienfeld S. O., Merckelbach H. и др. The trauma model of dissociation: inconvenient truths and stubborn fictions. Comment on Dalenberg et al. (2012). Psychological Bulletin, 2014; 140(3):896–910. DOI: 10.1037/a0035570 · PMID: 24773505.
• Pietkiewicz I. J., Bańbura-Nowak A., Tomalski R., Boon S. Revisiting false-positive and imitated dissociative identity disorder. Frontiers in Psychology, 2021; 12:637929. DOI: 10.3389/fpsyg.2021.637929 · PMC: PMC8134744.
• Myrick A. C., Webermann A. R., Loewenstein R. J. и др. Six-year follow-up of the treatment of patients with dissociative disorders study. European Journal of Psychotraumatology, 2017; 8(1):1344080. DOI: 10.1080/20008198.2017.1344080 · PMC: PMC5492082.
• Brand B. L., Schielke H. J., Putnam K. T. и др. An online educational program for individuals with dissociative disorders and their clinicians: 1-year and 2-year follow-up. Journal of Traumatic Stress, 2019; 32(1):156–166. DOI: 10.1002/jts.22370 · PMC: PMC6590319.
• Nester M. S., Hawkins S. L., Brand B. L. Barriers to accessing and continuing mental health treatment among individuals with dissociative symptoms. European Journal of Psychotraumatology, 2022; 13(1):2031594. DOI: 10.1080/20008198.2022.2031594 · PMC: PMC8856065.
• International Society for the Study of Trauma and Dissociation. Guidelines for treating dissociative identity disorder in adults, third revision: summary version. Journal of Trauma & Dissociation, 2011; 12(2):188–212. DOI: 10.1080/15299732.2011.537248 · PMID: 21391104.